Тургор: Начало

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тургор: Начало » Кошмар » Театр военных действий


Театр военных действий

Сообщений 1 страница 12 из 12

1

Говорят, у каждого Брата свой Кошмар. Говорят, Кошмар – место невыразимой тоски, одиночества, серости, боли, страданий. Кошмар называют питомником для порождений ужаса, для олицетворений страхов, обид и разочарований. Поэтому Братья так страшно выглядят, поэтому почитают Отца за Рай обретенный. Некоторые сохраняют лишь смутные воспоминания о том, что с ними происходило там, Внизу, а другие вовек не забудут всего случившегося. Но в одном переживания Братьев совпадают: Кошмар – наиболее ужасное место из всех существующих, а  разговоры иных Сестер, этих избалованных райских созданий, о том, что Спящий – это Ад, лишь от незнания Кошмара. Война Кошмар помнил, помнил вплоть до мельчайших подробностей.
Место, где ему пришлось обрести себя самого, наверное, было создано как нелепые декорации бездарной театральной постановки про ад. Обжигающая ступни земля, очаги готового сожрать любую плоть огня, выжигающий легкие дым – разве не так выглядит ад в глазах большинства? А между тем именно таким и оказался Кошмар, во всяком случае, то место, где Разоритель прошел весь нелегкий путь своего вознесения. Место, где из-за разъедающего глаза смога не видно, есть ли вообще здесь небо, место, где солнце заменяют бегающие в облаках дыма отсветы бушующего пламени, словно в атмосфере неподвижно застыли падающие метеориты, место, где происходящее непонятно, бесцельно, а смысла существования непостижимым образом просто нет. Тут все тускло: и песок, хрустящий на зубах, и огонь, бледный, почти прозрачный, и кровь, недостаточно соленая, чтобы быть настоящей, и свое отражение, мертвое в мертвой воде, равно как и все вокруг.
И это - то самое место, где родился Разоритель. Впрочем, он еще не обрел своего имени, и настоящее его рождение еще не произошло...

+1

2

Открыть глаза впервые в жизни оказалось неожиданно тяжело. Веки не желали слушаться, отказывались подниматься, но после нескольких попыток удалось с ними справиться. Спину обжигала горячая почва. Тело было онемевшее, тяжелое, словно никогда не знавшее отдыха.  Сразу же пришло ощущение наготы, хоть это и не показалось чем-то зазорным. Сверху смотрела серая туча, состоявшая из многочисленных столбов дыма от пожарищ. Местами она опускалось довольно низко, и ее рваные клочья, казалось, почти доставали землю своими горячими языками. Воздух был такой неприятный, что его хотелось поскорее выплюнуть; противно пахло гарью. Солнца, должно быть, не было, его заменяли пробивавшиеся сквозь пелену дыма отблески огня, будто что-то огромное горело в атмосфере, уж больно хаотичное было движение тех отблесков.
«Что это за место? Почему я здесь?» - раздалось в голове. Задавать эти вопросы вслух было очевидно бессмысленно. Вставать отчаянно не хотелось, но другого способа избежать боли от раскаленной поверхности не было. Очнувшийся поднялся. Место, где он находился, выглядело как руины улицы разрушенного города. По обеим сторонам стояли обгоревшие, полуразвалившиеся стены домов, покрытые языками копоти. Некоторые здания выгорели полностью, оставив пустые скорлупы стен, готовые рухнуть от малейшего толчка. От других оставались лишь одинокие печные трубы. На месте многих домов лежали кучи камня, курганом похоронившие все то, что там могло быть раньше.
Улица была во многих местах объята пламенем, как и некоторые дома, и не было видно, чтобы этот огонь питало что-либо. Он горел сам по себе, и марево от его жара искажало линию горизонта. «А ведь он не настоящий», - эта мысль сама пришла при взгляде на зарождавшийся прямо под ногами крохотный язычок пламени. «Но каким же должен быть настоящий?» Напряжение памяти принесло одну тупую боль, из нее нельзя было выжать и крупинки информации. Рука сама потянулась к огоньку, и его укус сразу же вернул к реальности. Пальцы отдернулись. Жжегся огонь по-прежнему больно. «По-прежнему? Странное слово. Разве было когда-либо «прежде»?» Память не давала ответа. За этой тишиной не было чувства, что что-то там было раньше, в прошлом, равно как и уверенности в обратном.
Неопределенность угнетала, чувство детской уязвимости гнало спрятаться где-нибудь. Дверь ближайшего дома висела на одной петле, нараспашку, словно приглашая зайти. Запах гари чувствовался в доме еще сильнее, но он уже успел стать привычным. Узор трещин на стенах, полотна копоти на потолке... и никаких следов человеческого присутствия. Ничего, что бы выдавало, что здесь когда-либо жили люди. Ни мебели, ни посуды, ни детских игрушек. Ничего. Одни голые стены. Осторожно ступая по слою пепла на полу, гость переходил из комнаты в комнату. Найдя наиболее сохранившийся уголок, он осторожно потрогал стену. Еще теплая, она выглядела достаточно крепкой, чтобы о нее можно было опереться. Не думая о том, что он может выпачкаться в пепел, гость сел на пол и прислонился к стене. Тело, нывшее, словно после длительных тяжелых нагрузок, просило покоя. «Немного сна не повредит», - с этими словами он закрыл глаза.

+3

3

Из забытья вывел грохот рушащегося строения. Второе пробуждение далось не в пример проще первого. Глаза раскрылись мгновенно, и темнота под закрытыми веками исчезла, по ощущениям просуществовав не больше мгновения. Не было понятно, удалось ли вообще заснуть. Отдых если и был, то сил не прибавил. «Но что меня разбудило? Откуда был этот шум?» Из окна были видны только столбы поднимающегося пепла. Беспокойство гнало на улицу, нужно было узнать больше. Оказалось, это рухнул соседний дом. Из-за поднявшегося облака пепла нельзя было четко что-либо разглядеть, однако это не помешало заметить мелькнувший  в просвете силуэт.
До этого момента почему-то казалось, что в этом месте не должно быть никого другого. Осознание обратного вызвало внезапный страх. От мелькнувшей фигуры веяло неясной угрозой. Весь этот мир был странен, вызывал опасение и беспокойство, и что-либо живущее в нем не могло не быть угрозой. Неприятное сосущее ощущение заполнило внутренности, дыхание участилось. «А что если мне придется с ним сразиться?» - от этой мысли по спине пробежала теплая, почти приятная дрожь, зрачки глаз слегка расширились, язык жадно облизал неожиданно пересохшие губы. Глаза стали машинально бегать по земле в поисках чего-нибудь, что может быть использовано как оружие. Обломок кирпича пришелся как нельзя кстати. «Куда исчезла эта тень?» Пальцы сильнее, до боли сжали импровизированное оружие. Двигаясь вдоль стены, тело инстинктивно прижималось к ней, словно стараясь слиться с ее поверхностью. У самого угла дома пришлось замереть и напряженно вслушиваться, пытаясь поймать любые звуки, и одновременно быть готовым ударить, если это потребуется. Но тот, за кем шла охота, сам оказался хитрым охотником. Мгновение, и молниеносно высунувшаяся из-за угла рука, направленная прямо в лицо, обхватила голову, закрывая ладонью глаза, вдавливая в стену. Чужие пальцы сдавили шею и начали сжиматься, вызвав на себя целый град панических ударов вслепую. Отчаянные попытки принесли успех: один из ударов достиг цели, руки нападавшего разжались и из его ослабевшей хватки получилось вырваться. Теперь его можно было разглядеть. Тощая, жалкая фигура в потрепанной робе из мешковины. Искаженное злобой лицо, руки с длинными ногтями, босые ноги - все было перепачкано в саже и засохшей крови. Тело было покрыто язвами, из многочисленных ран слабо текла кровь, словно ее уже мало оставалось. Рот судорожно открывался и закрывался, демонстрируя шевелящийся обрубок языка. Глаза его, слезящиеся и полуслепые, были глазами погрязшего в безумии уже не человека, но животного. Выглядящее таким жалким и слабым, тем не менее, это... существо было физически сильным: результат проявления либо отчаянной силы воли, либо, вероятнее, подстегиваемого болью безумия.
Рассматривать дольше не было возможности: существо с воем бросилось вперед. Тело само напряглось, сжалось в пружину, приготовившись встретить опасность. Толчок – и противник полетел в угол дома, раздался глухой удар, стены пошли трещинами, но выдержали. Тварь со стоном опустилась на землю, ее руки судорожно загребли землю. Лицо поверженного не подавало признаков жизни. «Он мертв? Я убил его?» Ликование ослабило бдительность, подходить к врагу было непростительной глупостью. Упавший швырнул в глаза землю и резко вскочил. Руки инстинктивно прикрыли глаза, и враг воспользовался этим, врезался в живот, опрокинул на землю и снова начал душить, на этот раз обоими руками. Эти руки, клещами сдавливавшим шею, казалось, не чувствовали боли от сыпавшихся на них ударов и лишь крепче сжимались. Тогда жертва собрала все свои силы и нанесла удар в голову. Существо застонало, уткнулось лицом в землю. Тело, оказавшееся неожиданно легким, было просто оттолкнуть. Еще не умершее окончательно, существо пыталось приподнять голову, когда наотмашь нанесенный следующий удар опрокинул ее обратно. Двух ударов казалось мало. Рука с обломком кирпича, зажатым до побелевших костяшек, нанесла следующий удар, потом еще и еще и не переставала подниматься и опускаться, пока голова противника не превратилась в смешанную с грязью кровавую кашу.

+5

4

Убийца сидел на трупе, тяжело дыша, медленно приходя в себя после кровавой вспышки жестокости. Попавшие в рот капли мерзкой на вкус крови, раздробленный череп противника, свои собственные руки, покрытые смешанной с пеплом кровью – от всего этого то и дело накатывали рвотные позывы, которые приходилось старательно задавливать. Лишь пустота внутренностей не давала им вывернуться наизнанку. Злость все еще не проходила, вскипевшая в жилах кровь остывала медленно. Ушибленная голова ныла, на шее горели царапины от когтей. Рука болела от все еще сжатого осколка кирпича, наполовину раскрошенного от яростных ударов. Осознав, что орудие убийства все еще в его руках, выживший встал и отбросил его в сторону. Шок от содеянного постепенно проходил, сменяясь все возрастающей ненавистью к поверженному. Он с презрением рассматривал тело у своих ног. Убить эту тварь было недостаточно, чтобы погасить так неожиданно вспыхнувшую ярость. Руки потянулись трупу и стащили с него грязную робу. «Раз я победил его и смог забрать его жизнь, то я вправе забрать и все остальное, и плевать на то, что это лишь кусок грубой ткани!»  Не испытывая смущения от того, что одеяние чужое и все запачкано в крови, новый владелец одел его. Роба неприятно липла к телу, но все же это было лучше, чем ничего.
Теперь надо было выяснить, откуда пришло это существо. Его следы, отпечатанные в пепле улицы, вели за пределы этого разрушенного места, к череде холмов, больше похожих на барханы пепла, укутанные в дым, и здесь производимый рождающимся из ниоткуда пламенем. Открывшаяся за ними картина была способна ужаснуть самый стойкий разум. Встреченный ранее был лишь одним из стаи многочисленных подобных тварей. На удалении тяжело было сказать, как они выглядят, но впечатление они производили точно такое же, как и убитый ранее: изможденных безумием животных, с перекошенными от злобы и боли лицами. Некоторые были в потрепанных шкурах неизвестных животных, другие – в лохмотьях непонятного происхождения, большинство были нагими. И они убивали друг друга, постоянно, непрерывно кто-то умирал, падая с перекушенной гортанью или выцарапанными глазами. Всюду были разбросаны тела, между которыми тут и там бродили немногие живые. Натыкаясь один на одного, они бросались друг на друга и дрались, пока не оставался кто-то один. Измотанные борьбой, они проигрывали новым существам, прибывавшим из стен дыма, и их бренные останки устилали землю сплошным ковром из трупов, местами выжигаемым самозарождающимся пламенем. Кровь непрерывным потоком пропитывала землю, и тела равнодушно мертвых тонули в этом болоте, втаптываемые теми гневными, кому еще везло жить. Это место выглядело словно котел, в который бросают безумных, чтобы посмотреть, как они будут протягивать друг к другу руки, чтобы вцепиться в горло и перегрызть его, эти копошащиеся, пожирающие друг друга черви, пародия жизни в мертвом теле. От этой местности разило безумием и ненавистью, вперемешку с вполне реальным запахом разложения, куда более неприятным, чем ставший уже привычным запах гари. Ужас охватил смотрящего на это сумасшествие, скользкими щупальцами проникавшее в сознание и заражающее своим прикосновением. Прочь, прочь отсюда! Обратно к улице, обратно к тому месту, где произошло первое пробуждение и первое злодеяние.

+5

5

Преступник вернулся на место преступления. Он смотрел на брошенное тело, не чувствуя ни раскаяния, ни стыда, ни сожаления. Не способное отдать более, чем уже было отдано, оно лежало посреди улицы, свидетельство непоправимости совершенного. Оставлять его таким нельзя, это могло привлечь нежелательное внимание и навести тех тварей на его след, а сталкиваться с ними не хотелось. Оттащенное к горящим руинам, тело было брошено в огонь. Языки пламени жадно схватили подношение и быстро стали пожирать плоть, уничтожая все улики. Занявшееся пламя отблесками отражалось в глазах, неподвижно смотрящих на него. Все совершенные действия почему-то не казались неправильными или ужасными. Происходящее не походило на явь, а было словно на грани между реалистичным сном и поддельной реальностью. Грани тонкой, и все же способной поместить в себя все застывшее здесь пространство и время. Боль пронизывало тело криками об обратном, но все органы чувств успокаивающе шептали: это все ненастоящее, все не так должно быть, нет. Это небо искусственно, этот свет неестественен, этот воздух выдуман. Собственный голос был едва слышим, а в мозгу, все более отчуждавшемся от окружавшей его реальности, звучал тихий шепот мыслей, обжигающим прикосновением горячих губ невидимого советчика приникавших то к одному, то к другому уху: «В этом месте нет ничего, кроме разрушения и упадка. Те крохи, что могут быть ценны для меня, нельзя получить, не лишив их кого-нибудь». Постой, не спеши... замри и прислушайся... к тлению духа... тающего в пустоте... фальшивой оболочки.
«Да, здесь нужно забирать, чтобы выжить, нужно забирать, чтобы идти дальше, нужно забирать у других, чтобы не забрали у тебя. Я возьму все, что пожелаю, все здесь мое, сама эта пустошь – моя!» Жалкий безумец... назвал пустыню своей... слышишь смех огня,.. жующего твою тень?.. все совсем наоборот.
«Если потребуется убить снова, я не буду колебаться. Никого ведь не жалко, нет, они все равно ненастоящие, они не такие, как я. Только настоящее может жить. И я выживу, я не исчезну. Я все сделаю, чтобы сохранить свою сущность» Прогрызи свой путь... помазание желчью... даровало шанс... найти избавленье,.. лишь переступи себя...
«Да, я разорю это место. Я смогу сделать это. Я выжму из него все соки и отброшу прочь пустую оболочку! Я – Разоритель!» Опустевший крик... звучи громче плача звезд... летящих в небо... не познаешь иначе... какова на вкус их кровь...
«Разоритель», - выкрикнутое имя возвращается, с издевкой отраженное эхом, и его смех сдувает всю смелость, всю решительность, под тонким слоем которых просвечивается ужас, оставляя обнаженные нервы, по оголенным проводкам которых пускает одну-единственную мысль: «Беги
...Ноги несли за пределы разрушенного города, оставляя позади все его столь чужеродное безумие. Но бесполезно было пытаться что-либо забыть: яркие образы остались выжженными в памяти, словно истосковавшейся по чему-либо, что можно хранить. Перед глазами Разорителя по-прежнему один за другим идут неистовые, протягивающие к нему руки, ковыляющие за ним вслед, смотрящие на него ненавидящим взором. Труп снова лежит посреди улицы, его лицо тает под ударами вновь и вновь опускающейся руки, еще живые глаза убитого горят яростным огнем, а их пальцы вцепляются в глотки друг друга. Огонь кусает неосторожную руку, земля печет спину, а  мрачные тучи равнодушно отвечают на его вопрошающий взгляд. Разоритель знал: ему не убежать. Знал, и все равно бежал, с чувством, близким к отчаянию осознавая, что протянутые костлявые руки уже вцепились ему в сердце, в разум и уже начали медленно, мучительно вырывать их, а голос горячим дыханием шепчет: «Возносится весть... мертворожденный идет!.. Слабодушный труп... славь густую тишину... и внемли грядущему!..»

+4

6

Тяжело переступая ногами, Разоритель брел по пустыне. Пот струился по лицу, застилая глаза соленой пеленой, тяжелыми каплями поил землю под ногами. Каждый шаг – небольшое испытание, каждый след – памятник небольшого подвига. Само дыхание шло рука об руку с болью. Ветер всегда в лицо, поднимаемый им песок миллионом маленьких коготков царапал плоть. Пустошь... Такое отвратное, мерзкое место. Море песка, смешанного с пеплом, выпадающим с небес гневными гроздьями хлопьев. Земля вздымалась на дыбы, выпуская наружу голодное пламя; и оно, казалось, преследует беглеца. Изредка унылость пейзажа разбавлялась мертвыми, окаменевшими деревьями, воздевающими свои крючковатые сучья в застывшей молитве. Перетекающий под воздействием ветра песок обнажал посеревшие кости мертвецов, и пустые глазницы черепов осуждающе смотрели на живого. Разоритель отвечал им равнодушным молчанием и продолжал идти дальше. Чьи это были кости? Таких же, как и он, убегавших от этого места? Или они принадлежали невесть как забредшими сюда безумцами? Он не желал задумываться. Гнетущая атмосфера потерянности и безысходности, суровые условия, подвергающие испытанию плоть, постоянное, сводящее с ума внутреннее напряжение – все это непрерывно давило на Разорителя. Больше всего угнетала невозможность понять, когда все это закончится и  придет ли этому вообще конец. В те редкие времена, когда пелена дыма немного рассеивалась, можно было увидеть, что пустыня находится между двумя скальными грядами, зажимавшими ее отвесными стенами. Она, казалось, была бесконечным коридором, узким ручейком пепла текущим на просторах чего-то большего, недоступного зрению или познанию. И по этому своеобразному коридору отступал Разоритель, убегая от преследовавших его ужасов и все отчетливее ощущая свою обреченность.

«Сколько я уже иду?» - Разоритель уже устал задавать себе этот вопрос. Непостоянному пламени скрытых за облаками дыма «солнц» нельзя было доверять, а  иного способа вести отсчет времени найти не удалось. Зачем это ему нужно было, Разоритель не мог ответить, но, лишенный этой возможности, он тяжелее переносил происходящее.

«Ночи» все же случались в этом месте. Отблески в небе становились все тусклее и тусклее, пока, наконец, не гасли, и местность погружалась в непроглядный мрак, лишь в некоторых местах нарушаемый призрачным, практически не дающим света огнем горящей земли. Первое время Разоритель пытался прятаться, чтобы переждать это темное время и обрести во сне спасительное утешение. Но стоило ему замереть, скрыться где-нибудь, обхватив свои колени руками, как вскоре на него начинали накатывать волны страха, постепенно перерастающего в безотчетный ужас. Страха, что его найдут. Чудилось чье-то горячее дыхание позади. Он пугливо оборачивался, но кромешная темнота не позволяла разглядеть даже смутных очертаний вещей. В причудливых танцах огня виделись приближающиеся фигуры. Казалось, что кто-то шепчет за его спиной, но сколько не бы Разоритель не напрягал слух, ему не удавалось разобрать ни слова. И он невольно начинал твердить себе: «Они тебя видят, они тебя видят. Тебя найдут, чужие руки снова схватят тебя, а в темноте кто-то приблизит свое лицо, его дыхание коснется тебя, его трепещущие ноздри готовятся поймать твой последний вздох, а его пробивающий тьму взгляд направлен прямо тебе в глаза, жаждущий насладиться картиной твоей предсмертной агонии». И он не выдерживал, вскакивал и спешил дальше, спотыкаясь в темноте. Страх удавалось прогнать, и иллюзия пропадала.

«Ночи» долго не длились, их сменяли новые «дни». Но, когда Разоритель попытался остановиться днем и  отдохнуть хотя бы недолго, он понял, что не может закрыть глаза. То есть его веки опускались, но царивший под ними мрак рассеивался в доли мгновения, и Разоритель снова видел окружающее его пространство. Он прикасался к своим векам, чувствовал их, но для него они были прозрачны. Он чувствовал себя сумасшедшим, истерзанным переживаемыми страхами, но скорее это было похоже проклятие, не дающее возможности найти спасение от суровой реальности ни в дреме, ни в забытьи. Невозможно было успокоиться, не имея возможности выбросить из поля зрения зрелище своей тюрьмы. Тревога продолжала гнать вперед, не давая покоя. Но сколько еще удастся пройти, прежде чем противостояние своим страхам станет неизбежным? Неужели это был лишь вопрос времени, неужели все это было неминуемо, и не было было никогда иного выбора, кроме как терпеть и бороться или сдаться и умереть?

+4

7

Усталость накапливалась, тяжелеющим грузом ложилась на плечи, придавливала к земле, едкой кислотой разъедала мышцы. Постепенно она становилась такой же привычной вещью, как песок под ногами или щекочущий ноздри запах гари. Верная подруга бессоннице, она въедалась в плоть, пропитывала тело, как пот пропитывает одежду. Казалось,  от нее уже никогда не получится избавиться. Но вследствие ли нарастающей усталости, глухо пульсирующая боль которой притупляла любое чувство, или же с отдалением от места пробуждения страх ослабевал и переставал быть единственным чувством, засевшим в мозгу. Появилась... Нет, не надежда, но решимость, медленно, но верно выталкивающая страх из подсознания, настойчиво пробуждающая злость на себя самого за проявленную трусость. Тлеющий огонек этой решимости все, что было у Разорителя, и приходилось держаться за него, старательно сохраняя внутри себя это едва занимавшееся пламя. Разоритель осознавал, что надолго сил ему не хватит, что рано или поздно придется остановиться и встретиться лицом к лицу с преследующей его опасностью, с ужасами, повылезавшими из выгребной ямы той бойни. Он просто знал, что его преследуют, с уверенностью, близкой к паранойе чувствовал, что стал самой желанной целью для порождений безумия.
«Я не могу так просто бежать», - говорил он себе. – «Я не могу вечно бояться. Когда у меня иссякнут силы и я уткнусь лицом в землю, мне придет конец. Надо повернуться лицом к врагу и встретить его сейчас, пока я еще способен на это. Лучше стать охотником, отбивающимся от стаи диких зверей, и быть загрызенным ими, чем умереть загнанной жертвой». Впрочем, Разоритель не собирался умирать, он просто не мог себе этого позволить. Он заставит себя выжить. Какую бы цену ни пришлось за это заплатить.

Сменившаяся местность подталкивала его к принятию решения. Разоритель наткнулся на руины чего-то, отдаленно напоминавшего город поистине огромных размеров. Рядом с ним оставленное позади место выглядело жалкой деревушкой. Но и произошедшие здесь разрушения были куда масштабнее. «В этом проклятом месте ничто не избежало подобной участи», - горько подумалось Разорителю. Здания, гораздо более высокие, чем когда-либо можно было представить, оставили после себя лишь остовы, скелеты прежнего великолепия, и немногие уцелели даже до такого состояния. Земля, покрытая шрамами-трещинами, поглотила многие сооружения. Некоторые из них, переломанные пополам, все еще находились в многочисленных трещинах-пастях земли, и нельзя было сказать, застряли они или же просто тонули настолько медленно, что пройдет вечность, прежде чем исчезновение будет окончательным. Словно земля мстила за оставленные ей раны, тут и там покрывавшие ее поверхность застекленевшими язвами. Лишь одно из строений сохранилось достаточно целым и могло служить доказательством великолепия этого места. Его вершина пронизывала пелену дыма и, верно, упиралась в сам небосвод, царапая его холодным перстом. Тут и там из здания были вырваны куски, обнажая стальные ребра конструкции. Его подножие было охвачено пламенем, расплавившим стены первых этажей в кипящее стеклянное озеро под ним, но даже жар огня был нипочем тугоплавким балкам конструкции. Несмотря на все повреждения, здание смогло выстоять и осталось немым, но все еще живым свидетелем достигнутому величию и пережитому хаосу. Разоритель подошел настолько близко, насколько позволял это сделать жар, и заворожено смотрел на титанических размеров сооружение.

«Как же должно было быть прекрасно это место», - думал он. – «Даже если весь остальной город и не выглядел точно также. Но насколько могучей должна была быть сокрушившая его сила? Неужели  и вправду подобные силы существуют?.. Да, я, я вижу...»
...Вижу подступающую к этому городу армию, вижу их оскаленные лица, смотрю им в глаза, глаза завидующие, глаза ненавидящие, глаза безумные. Их оружие смертоносно, оно направлено на защитников города. Мужественных, гордых, готовых оборонять свою святыню? Нет, такими были первые, они давно исчезли, их заменили дикие варвары, ничем не отличающиеся от нападающих сейчас. Жажда обладать этим прекрасным местом... или же стереть его с лица земли – вот что движет ими! Как же близко мне это чувство!.. Оружие выплевывает пламя, порождает взрывы, во вспышках гибнут сотни людей, с грохотом рушатся здания, сама земля извивается от пролитого на нее огня. Нападающие хотят уничтожить не только город, но и саму землю, чтобы она более не посмела родить ничего столь же величественного. Как же прекрасен момент апогея разрушения! И когда все заканчивается, победу праздновать некому. Земля мертва, небо сожжено, город стерт, армии огромными приливными волнами врезались друг в друга, переплавляя вместе тела солдат, стены зданий, причудливые механизмы, предназначенные исключительно для массовых убийств. Сила столкновения не пощадило ничего...

Разоритель очнулся от фантазии, когда ноги невольно сделали несколько шагов вперед и жар стал болезненно нестерпим. «Что это было? Неужели мое воображение сыграло со мной такую шутку?» - тревожно подумал он. Он оглянулся. Его охватило внезапное беспокойство. Сколько он здесь уже пробыл? Ведь он не должен стоять на месте, он должен бежать, должен... «Нет, хватит!» - эхо крика пробежало по мертвому городу. Не убегать, не бояться. «Дерись сейчас, если хочешь жить потом!» В этом месте просто нельзя было проявить позорную, порочащую трусость, нельзя было не поддаться самым жестоким порывам. Где-то внутри зашевелилась злоба, решимость преодолела порог критической массы, поглотила слабоумный страх и переросла в глухо ворчащую ярость.

...К городу разряженной цепочкой, протянутой по всей пустоши, шли бледные, истощенные тени безумцев. Не прекращая грызню между собой, лишь немногие могли дойти до города, но и их число было не мало. Первый дошедший движениями хищника подбирался к тому месту, где, он точно знал, находилась его жертва. Поворот здесь, пробраться через эти руины, перепрыгнуть трещину, еще один поворот. Вот он! Это, это точно тот самый? Он, казалось, недоуменно смотрел на преследуемого, ответившего прямым взглядом. В руках тот сжимал заостренный металлический шест. Что-то в его виде заставило тварь почувствовать секундное смятение. Преследуемый оскалил зубы в улыбке и первым сделал шаг навстречу...

0

8

Разоритель сидел на обломке стены, рассматривая труп у своих ног. Еще один неудачник. Еще одно разочарование. «Безмозглые твари! - презрительно думал Разоритель. – Ничего не понимают, лезут напролом, чтобы просто подохнуть. Надоело с ними возиться!» Он окинул взглядом свое «жилье». Пристанище себе он нашел в длинной череде развалин, оставшихся от одного из рухнувших сооружений исполинской высоты. Сравнительно целая ее часть исправно служила убежищем во время темноты, когда приходилось неподвижно замереть в каком-нибудь тупике коридора, не смея нормально вздохнуть, чтобы не пропустить приближения убийц под покровом тьмы. Все же отсутствие возможности отвести взгляд от творящегося ужаса днем Разоритель предпочитал обреченности догадываться о страхах, таящихся в густоте мрака. Каждая ночь была непростым испытанием, зато каждый день  дарил шанс отыграться за терзавшие ранее страхи. Но в последнее время все труднее было получать удовольствие от однообразных, скоротечных встреч с врагами, не вызывающими столь желанного азарта.

Разоритель поднялся, поправил неизменный мешок за плечами, полный лишь режущими да остроконечными металлическими вещами, и поволок тело к выходу, по дороге ища подходящее место для очередного экспоната своей коллекции.  В обжитых им развалинах тут и там были приколочены, привязаны, подвешены и просто брошены тела всех тех, кого Разоритель своими руками отправил на тот свет. Эта жуткая галерея призвана была запугать незваных гостей и развлечь хозяина на его пути наружу. Некоторые трофеи были особенно дороги. Вот один, который почти выгрыз Разорителю горло; его голова прибита лицом к рваной ране шеи. Вот другой, толкнувший в огонь; он был  пронзен металлическим колом и зажарен еще живым. А вот этот приучил никогда не откладывать оружие; в отместку за оставленные шрамы Разоритель долго разрывал его на части голыми руками, после чего разбросал в разных местах. Но таких врагов было совсем немного, и подобные им уже давно не попадались. «Наверное, все дело в моем теле», - думал Разоритель. За длительное время его кожа стала грубой, а плоть одеревенела, налилась сталью мускул. Он уже мог шутя сломать сопернику руку или свернуть шею. Не было прежнего вызова, прежних трудностей, не было ни капли удовлетворения от легких побед. Удивительно, но было даже как-то тоскливо, существование вновь становилось тягостно скучным.

Прибив тело к стене парой кольев, Разоритель выбрался из развалин и в который раз отправился исследовать город. Обследуя руины, он коротал время до следующего наступления темноты. Тщетно он пытался в безжизненных останках прошлого увидеть что-нибудь понятное или знакомое, это было не в его силах. Оставалось лишь копаться в грудах щебня и песка в поисках драгоценных экземпляров металла, годящегося в оружие. Его он таскал в заплечном мешке, это была одна из его маленьких страстей к коллекционированию.

«Этот день длится неожиданно долго, - думал про себя Разоритель, наблюдая за кружащимися вокруг небоскреба тучами. – И он на редкость спокойный. Отвратный денек!»  Шорох осыпающегося песка отвлек его от мыслей, мгновенно заставившись собраться. «Очередной», - догадался он. «Ну же, покажи, на что ты способен!» - прокричал он врагу.
Через минуту противник уже извивался в стальной хватке, поднятый над землей. Пробив заостренным железным прутом зубы, Разоритель опрокинул ему голову назад и вдавил оружие глубоко во внутренности. Потом бросил тело под ноги и стал мрачно наблюдать за его предсмертной агонией. «И этот слабак», - презрительно скривил лицо Разоритель и потянулся достать излюбленное оружие из еще подергивающегося тела, когда свист рассекаемого воздуха заставил его резко отпрыгнуть в сторону. Левое плечо взвыло от боли, но было плевать. Стоявший перед ним был крупнее остальных тварей и выглядел почти не изможденным, но, что самое неожиданное и восхитительное, он держал в руках оружие! Разоритель не мог оторвать глаз от серпа прекрасной формы, с красивым искривленным лезвием, острым как бритва, судя по ощущениям от торчащего из плеча серпа-близнеца. Презрев опасность, о которой закричали инстинкты, он потянулся к мешку за каким-нибудь оружием. «Нужно убить тварь и забрать их себе», - мелькнуло у Разорителя в голове. Нащупав клинок, он рванул его... и в глазах потемнело от боли в спине, а клинок и не думал выниматься. Враг уже был рядом и занес серп для следующего удара, а времени среагировать было крайне мало. Разоритель успел вскинуть правую руку для защиты. Серп впился в кисть, разрубая пальцы и рассекая ладонь, и застрял в кости предплечья. Боль почти лишила сознания. Разоритель вырвал серп из левого плеча и из последних сил ударил им по горлу противника. Брызги крови полетели на лицо, и противник упал, а вместе с ним и Разоритель.

+2

9

Разоритель лежал на земле и смотрел на свою покалеченную руку, торчащим из нее лезвием почти касавшуюся лица. Его вдохи были медленны, тело было тяжелее камня. Слабость предательской пеленой заволакивала глаза, с трудом удавалось различать кровь, каплями падающую с бритвенно острого оружия. Вот очередная упала и тут же была поглощена томимой жаждой землей. «Может, я умру?» Навалившаяся апатия душила тревогу. Хотелось закрыть глаза, ни о чем не думать, ничего не чувствовать. Хотелось по крайней мере раз забыться, убежать от реальности, хотя бы отвернуться от нее. А ведь недостижимая ранее темнота покоя никогда не была ближе, никогда не была доступнее. Никогда Разорителю не было так тяжело оттолкнуть слабость. Он твердил себе, что должен бороться, должен подняться, что он не может умереть. «Не так, не здесь, не сейчас, не со мной, не я, не я...»

С первыми движениями вернулась боль, с болью – силы. Разоритель смог встать на колени. Рядом с ним лежало остывающее тело врага. Разоритель перевел взгляд на свою руку.  Страшное зрелище: рассеченная до основания ладонь, отрубленные фаланги, не желающие шевелится, как бы ни напрягалась воля, куцые пальцы. Челюсти сжались от злобы, которая сейчас была особенно нужна, чтобы подавить накатывающий волнами страх, предвещающий осознание последствий. «Ублюдок!», - сквозь зубы помянул противника Разоритель, взял серп за рукоятку и резким движением выдернул его из руки. Крик еле удержался в груди. Вырвав второй серп из шеи трупа, Разоритель со стоном поднялся и, пошатываясь, побрел к своему пристанищу. Раны необходимо было перевязать.

Уже в убежище, кое-как обмотав кусок ткани вокруг ладони и затянув зубами узел, он смог восстановить в памяти все события, предшествовавшие увечью, и потянулся за мешком. Должно было быть объяснение, почему он не смог вовремя достать оружие. Просто так сниматься тот не желал, пришлось срывать. Ничего не понимая, Разоритель смотрел на изорванное в клочья тряпье у себя в руке. Мешок был пуст. Все его содержимое так и осталось на спине, словно приваренное. Разоритель коснулся клинков за спиной, осторожно провел ладонью по острым лезвиям. «Это не может быть сон. Они... вросли?» - нервно сглотнул он. Схватившись за тот из них, который не резал пальцы, Разоритель потянул изо всех сил. «Бесполезно, другой». Задыхаясь, ничего не видя от боли, он тянул, пока не услышал хруст и не вырвал из себя инородное тело. Когда в глазах снова просветлело, он смог рассмотреть кусок металла. Его истончившаяся, вытянувшаяся и покрытая кровью часть походила на корень. Сходство усилилось, когда Разоритель разглядел небольшие ответвления. «И это находится у меня в спине?» - ужас проникал в подкорку, липкая паника сдавливала горло, руки судорожно потянулись за другими лезвиями.

Оцарапываясь, постоянно одергивая пальцы от острых кромок, Разоритель выискивал и вырывал из себя свои прежде так ценимые находки. Его коллекция орудий пыток и расправы, предмет его гордости и залог выживания в этом негостеприимном мире – теперь он стал жертвой пытки, обреченный тащить этот мертвый груз на плечах своих, питать ненасытного паразита своей плотью. Его силы быстро иссякали, он слабел и вскоре уже не мог избавиться и от частички этого проклятья. Многочисленные кровавые ручейки стекали по увечной спине, вырванный металл истерзал внутренности. Продолжать эту пытку не было возможности. Изнеможенный от испытанной боли, он смотрел на свои руки, одну – израненную, другую – изувеченную. Разорителю казалось, что он чувствует рост металла внутри себя, его медленные, безжалостно холодные прикосновения, его калечащие пальцы, запущенные в плоть. Было больно, страшно, и никого не было рядом, чтобы поддержать – впервые острое чувство одиночества дало о себе знать, неприятной горечью затопив сердце. На ладони падали слезы, первый раз за долгое время это место услышало рыдания, горестным криком огласившие окрестности.

+1

10

Осознание того, что оставаться с такими увечьями в полном опасностями городе равносильно самоубийству, пришло не сразу. Поначалу Разоритель был еще пытался сопротивляться, хоть был слаб как плотью, так и духом. Но вскоре он осознал, что отступление неминуемо. Ослабевший, искалеченный, он не мог долго выдерживать натиск наводнивших мертвый город безумных. Будто почуявшие кровь шакалы, они набрасывались на него с небывалой до этого частотой. Даже с всего одной здоровой рукой он был сильнее любого из них, но его враги брали числом, почти не давали передышки, выматывая его, вытесняя из города. Разоритель понимал, что ему необходимо было убегать. Снова. Пусть не на крыльях слепого ужаса, как когда-то, а в отчаянной попытке сохранить себе жизнь – это не утешало не устающего себя бранить Разорителя. Злость его была велика, уязвленное самолюбие заставляло жестоко искусывать свои губы, но желание жить (или страх смерти, как отличить?) легко перевешивало нелепую гордость, которой здесь было не место. Оставив позади утопающий в крови город, он шел дальше, тащил свое уродливое тело в единственно доступном ему направлении, все более удаляясь от места своего пробуждения.

Впереди была пустыня, до отвращения знакомая вкусом взметаемого ветром песка, забивавшегося в каждую пору тела, пробуждающего отчаянный, раздирающий горло сухой кашель. Танцующий на песке огонь по-прежнему сопровождал Разорителя повсюду, молчаливый и единственный попутчик, не спускающий с него своих голодных глаз. Разорителю предстояло окунуться в настоящий ад, таща на себе свою проклятую ношу, заходясь в удушающем кашле, уповая лишь на то, что пустыне когда-нибудь придет конец. И он бросился в нее, стиснув зубы, устремился вперед, подстегиваемый собственной злостью.

Лишь после четырех долгих «дней» и «ночей» - самых долгих на его памяти - он решился сделать первую остановку. Останавливаться он не собирался вообще, однако у него больше не было сил сопротивляться утомлению: приросшая конструкция была непомерно громоздкой и в пути тело начинало тяжелеть от усталости гораздо быстрее, чем раньше. Разоритель опустился на песок у одного из мертвых деревьев, столь редко, но все же встречающихся в пустыне. Окаменевшая древесина предоставила желанную поддержку усталым плечам. Разоритель прислонил голову к стволу и приготовился насладиться неподвижностью. Глаза его незряче были направленны вперед, лихорадочный пляс мыслей в голове мешал что-либо осознавать. В танце песка с огнем мерещились фигуры бредущих людей, падающих, растворяющихся в огне, разрываемых ветром на опадающие обескровленным снегом лохмотья. Снегом?..
Разоритель вздрогнул. Он не заметил, когда наступило затишье. Постоянно носившийся в воздухе песок сменился на тихо падающие с неба хлопья пепла, столь похожие на крупные снежинки, не будь они цвета сажи. Разоритель подставил ладонь. Хлопья ложились на руку, разумеется, и не думая таять. Они накрывали все пространство черным ковром, укутывая землю в свои объятья.  В груди стало больно, словно от этого зрелища удручающее чувство одиночества материализовалось и запустило свои тупые когти в плоть. Однако природа боли была вполне реальна - она росла, становилась все острее, все отчетливее, пока не начала терзать внутренности, словно бешеный зверь.

Кашель наждачной бумагой проходил через горло, вырываясь наружу острыми хрипами. Внутренности словно кто-то облил горящей нефтью. Очередной приступ – и Разоритель выплюнул на подставленную ладонь темный комочек. Ничего не понимая, Разоритель не мог оторвать от него взгляда, чувствуя пробежавшую по спине дрожь ужаса.  Комок зашевелился, снизу показались хитиновые лапы насекомого, задергались крылья, отряхиваясь от чего-то черного. Сделав несколько шагов, оно взмыло вверх, прежде чем рука дернулась от отвращения. Упавшие на тело хлопья уже передвигались по коже, тем же гротескным образом отрастив себе конечности. Разоритель резко замахал руками, пытаясь стряхнуть мерзких насекомых со своего тела. Тошнота предательски подкатила к горлу. Он хотел закричать, но вместо этого еще сильнее зашелся в кашле, сотрясаясь всем телом. Выпавшие вокруг хлопья изменялись, превращаясь в насекомых, колыхались живыми волнами, взмывали вверх, роем кружились вокруг Разорителя, а он исторгал из себя одно насекомое за другим, упав на колени и упершись руками в землю. Вибрирующие в унисон мушиные крылья сотрясали воздух тяжелым гулом. Разоритель поднял голову, широко раскрыл рот, пытаясь выдавить из себя крик, силясь издать хоть звук, но вместо этого чувствовал перебирание жестких ножек у себя в горле. Кружащийся вокруг рой сомкнулся в единое тело и извивающимся червем устремился к несчастному, облепливая его лицо, забиваясь ему в рот, живым щупальцем проталкивая свою массу прямо ему во внутренности. Разоритель отчаянно махал руками, но насекомые лишь расползались по телу и вгрызались в плоть своими уродливыми челюстями. Лицо горело от укусов, грудная клетка, внутри которой словно была разлита кислота, начала содрогаться от спазмов. Корчась от невыносимой боли, он упал на землю, извергая из своего рта грязную, почти черную жидкость, полную гнилых кусочков плоти. Первые судороги были невыносимо болезненны, но через некоторое время боль притупилась, позволив Разорителю не потерять сознание от страданий и слабости. Спустя, казалось, вечность мука прекратилась, оставив после себя противное пульсирующее ощущение опустошенности . Тщетно пытаясь отплеваться от горечи во рту, Разоритель обессилено лежал и смотрел на то, что, по-видимому, ранее представляло собой его внутренности. Совершенно спокойно падал пепел. Вдалеке завыл ветер, предвещая свое скорое возвращение.

+2

11

Ветер танцует вокруг прислонившегося к дереву тела, обхватившего рукой ствол. Фигуру заносит песком, он оплетает ноги, тянется по груди к горлу, стремится поглотить столь удачно неподвижную жертву. Огонь скользит по поверхности, желая обогнать песок и сожрать добычу первым. Однако фигура приходит в движение, глаза открываются, доказывая, что смерть еще не овладела этим телом. Мучительно медленно удается подняться и, оттолкнувшись от ствола, начать делать первые, непослушные шаги. Вскоре фигура растворяется в пелене песчаной бури, оставив ветру слизывать неровную цепочку следов.

Чехарда дней и ночей… Босая нога наступает на засыпанную песком маску. Лежащий под ней череп рассыпается в прах. Прорези маски внимательно смотрят на потревожившего ее покой, и она шепчет: «Подними меня, и я открою в тебе невиданные силы. Я дам тебе уверенности. Со мной ты не познаешь поражения». Беглец в ужасе отшатывается от ее хищного оскала и, неловко ковыляя, бежит прочь. «Тогда беги, беги дальше, трус!..» «Нет, нет, я не… Я не…»

«Кто ты? – обнимает за плечи ветер. – Я-то давно с тобой в пути и хорошо тебя знаю. Ты – трясущийся от страха беглец, тварь, дрожащая при виде тени, параноик, растворяющийся в удушье своего безумия.  Я знаю тебя как смердящее убожеством и блеклостью ничтожество, как труса, от которого разит смрадом его позора!..»

Ветер срывает изношенную повязку на руке, обнажая отмирающую плоть. Заражение тянется по руке, от почерневших ран отходят трещины, подернутая прахом кожа отслаивается, лишая покрова разлагающиеся мускулы. «Выхода нет», – произносит серп, и сверкнувшая молния стали отделяет кисть от предплечья. Мертвая плоть не кровоточит, усталые губы не кричат.

Затуманенный страданием взгляд натыкается на чахлое деревце. На ветви висит раскачиваемая порывами ветра маска, она смеется, и ее хохот пробирает до костей: «Видишь? Ты умираешь, ты знаешь это.  Ты уже одной ногой в растворяющей время бесконечности. Но я могу спасти тебя. Возьми меня, и я помогу тебе одолеть смерть, я помогу тебе не умереть. Со мной ты сможешь продолжить свое существование… вечно». - «Оставь меня, пожалуйста. Уходи!» В ответ лишь смех. Надо идти дальше, монотонно делая шаг за шагом, истаптывая землю стертыми в кровь ногами.

«Кто ты? – растягивая слова, вопрошает пустошь. – Я поглотила большую твою часть и понимаю тебя лучше, чем ты сам. Ты – жалкий уродец, перекатывающийся по пустоши ком породнившейся с металлом падали. Твоя изувеченная плоть способна лишь страдать и причинять страдания. Ты отродье, плод насилия неживого над живым. Ты ползаешь по моей поверхности, вгрызающийся в отбросы червь, набивающий мусором свой желудок».

Хочется зарыдать, обхватив лицо ладонями… «Но где, где же моя рука? Куда она исчезла? Кто забрал мою руку?! Почему вместо теплого прикосновения пальцев я чувствую бритвенную остроту лезвия? Кто воткнул мне серп вместо руки? Кто похищает мое тело, оставляя на месте украденных кусков уродливые протезы? Откуда эта пустота в груди? Кто вложил в меня этот вакуум, грозящий смять мою оболочку? За что мне все это?» Ветер уносит крики заламывающей руки фигуры, она падает на колени, утыкается в песок лицом… и снова видит маску.

«Надень меня, и я позволю тебе покинуть это место. Тебе больше не придется убегать. Тебе больше не придется бояться». - «Оставь меня в покое! Прочь, прочь!» Он заносит кулак, опускает его вниз. Маска рассыпается пеплом. «Ты сам, сам с собой все это сделал. Ты один виноват!» Нельзя сидеть, должен идти, должен искать выход.

«Кто ты? - безжалостно спрашивает сверху небо. - Я наблюдало за твоим появлением, и я все видело. Мертворожденный, ты был выброшенный на помойку. Растерянный, несчастный от одиночества, ты разбросал части себя по безжизненному пространству. Предав свой дух, ты обменял бешеный пульс крови на равнодушный скрежет металла, а чистоту вдыхаемого кислорода - на монотонно перекачиваемый угарный газ.  И теперь ты цепляешься за свой рассудок как за последнее, что осталось от тебя изначального. Но правда состоит в том, что ты был рожден безумным, а подобные изъяны непростительны».

Он не верит ни единому слову. Это попросту не может быть правдой. Пустота внутри нарастает, переходит в боль. Руки нащупывают под кожей холодный металл, серп распарывает брюхо. Оболочка раскрывается, опадает багряным одеянием, выставляя наружу окровавленный металлический хребет. Он рыдает.

Маска рядом, наслаждается его агонией, не желая покидать его ни на мгновение, пляшет в вездесущем пламени. «Ты возьмешь меня. Ты не сможешь устоять. Мы с тобой обречены быть вместе. Мы предназначены друг другу». «Не смотри на нее, просто не смотри», – шепчет он себе и идет дальше.

«Кто ты? - преграждает ему дорогу танец огня. – Я был свидетелем твоих бесчисленных убийств, и от меня не укрылось то удовольствие, которые ты получал. Ты безжалостный убийца, заслуживший всего, что с ним произошло. Твоим злодеяниям нет числа, сама твоя природа зла и жестока. Ты преступник, даже после казни которого его голова щелкает зубами и вращает глазами, а тело вслепую бросается на все вокруг».

Маска хохочет: «Разве это все не правда? Разве ты не такой?». - «Заткнись, заткнись!»

«Кто ты? – громогласным хором перекрывают его крик неприступные стены. – Нам поручено тебя сторожить, и для нас очевидно, что ты целиком и полностью заслужил свое наказание. Ты неисцеляемая язва на теле, язва, которую необходимо вырезать. Прокаженный, распространяющий заразу нищий, по ошибке запертый в гробу не по размеру. Познай же, что тебе не сбежать».

«Не сбежать», - вторит маска. Он не слушает. Его губы трясутся, он падает на колени. Его глаза неотрывно смотрят на набегающие волны, пленка отражения на которых грязнее испачканных грешным дымом облаков. Простирающийся до самого горизонта океан оборвал этот уставший поход, утопил в себе надежду на избавление. Нет сил, чтобы плакать.

«Кто ты? – шепчут волны океана, подбегая к самым ногам. – Я дал тебе возможность увидеть себя, а ты, неблагодарный, царапаешь свое отражение своим нелепым уродством. Зачем ты это делаешь? Ты увидел такого же помешанного, каких видел сотни раз раньше. Те же черты лица, те же безумные глаза. Чему ты удивляешься? Ты должен был это знать. Истина горька, так же как и мои воды. Чувствуешь это? Чувствуешь, как немеют твои омытые ядовитой водой пальцы? Испей моих вод, и я прожгу в тебе дыру. Войди в меня, и я разорву твое тело и твою душу на атомы, даровав мучительную, но быструю смерть и спасительное забвение. Останься у моего берега, и я подомну под себя сушу и дотянусь до тебя. Но бежать больше некуда».

«Ты лжешь. Вы все лжете. Это все неправда. Я не такой». Он впивается ногтями в лицо.
«Приговор вынесен и обжалованию не подлежит». – «Тогда я убью судей», – говорит он и заносит над собой серп.
«Ты не можешь убежать от опускающегося лезвия гильотины». -  «Тогда я перекушу его зубами», - серп кромсает лицо, разрезая на опадающие лоскуты кожи.
«Тебе не под силу сломать прутья своей клетки». – «Тогда я выбью ей дно», - рука обрывает свисающие куски кожи, вырывает одно за другим веки.
«Ты бессилен, поскольку принадлежишь этому месту». – «Ошибаетесь, оно принадлежит мне», – рука срывает с ветви огня трепещущую от предвкушения маску. Она обжигает пальцы, пахнет паленой плотью.
«Кто ты?» - тихо спрашивает маска, нежным поцелуем стирая боль с обнаженного до кости лица.

Густая, почти черная кровь ручейками стекает из отверстий маски и падает на землю тяжелыми частыми каплями. Кровь пропитывает жадную землю, ускользая вглубь песка, с нетерпением ожидая встречи с отравленными водами океана.
Сидящая у кромки воды фигура поднимается с колен.

- Кто я? – переспрашивает голос под маской. - Я отвечу, и моим ответом будут реки крови, которые впадут в океан и изменят его цвет. Я отвечу, и моим ответом будет опрокидывающая неприступные стены поступь. Я отвечу, и моим ответом будет молнией рассекающий тучи блеск оружия.  Я отвечу, и моим ответом будут перекрывающие шум урагана крики умирающих. Я отвечу, и моим ответом будет всепожирающее пламя войны, которое поглотит эту пустошь, убив это самое мертвое место.
Разоритель разворачивается и уходит прочь, оставляя волнам смывать последние клочки своего живого существования.
«Хорошо. Будем ждать. Теперь ты достоин своего имени».

+3

12

Песок под ногами вспоминает следы бредущего по его просторам странника. Отрешенный, тот погружен в лицезрение своего состояния, привыкает вслушиваться в тишину внутри, непривычную после долгими днями терзавшей боли. Он все еще живет памятью тех дней. Невесомо тихий шепот утешает, понимающе дарует успокоение.

...Пустота снаружи, давление изнутри – трещины оболочки выпускают воздушную природу духа, с болезненным шипением вырывающуюся из трещин. Мгновения разрыва, декомпрессии останавливаются, замирают, заставляя прочувствовать каждым нервом болевой импульс, повторяя его вновь и вновь. Взрыв! Ты раскидываешь себя вдоль бесконечности. Из раскрытой скорлупы испаряется последнее тепло, проходит через твои наивные пальцы (не удержать, не сохранить), и ты висишь изуродованным манекеном в пустоте, испытывая конвульсии, пытаешься вдохнуть вакуум и заставить себя заменить им то, что наполняло тебя раньше, то, что прежде заставляло тебя работать. Совсем как рыба, хватающая жабрами воздух. Больно? Конечно. Страшно? Не без этого. Но происходит чудо – ты вдохнул! Другой бы умер, а у тебя получилось! У тебя вышло, ты смог сделать свое первое движение. Зашил разорванный живот непослушными руками. Залатал дыры, законопатил щели, закрасил швы. Сделал первые неуклюжие шаги. Оглядел себя. Теперь ты такой же, как раньше: двигаешься, думаешь, разговариваешь, - неотличим. Только нет того давления изнутри, ничто не разрывает тебя остротой ощущения, мысли не проходят электрической дугой в сосуде твоего сознания. Блаженство инерции… Тсс! Ты пугливо озираешься. Никто не должен узнать, никто не должен догадаться. Вина тяготит тебя мертвым грузом. Сохраняй произошедшее как тайну, тебя не поймут, за тебя не заступятся, тебе не посочувствуют, тебя не простят, не простят!.. Но постой, тише, успокойся! Вспомни, никто на тебя не смотрит, никто тебя не видит, никто тебя не осудит. Ты просто никому не нужен. Ты совсем один. Что же ты сделаешь? Если тебя может оскорбить своим обвинением лишь твое прошлое отражение, сохраненное в дрожащей дымке памяти, что тебе остается сделать? Да, ты прав. Ты запускаешь свои механические пальцы в зеркальную поверхность и хватаешь его более живое горло. Это он, он виноват! Ты так решил. Если бы не он, этот отголосок духа, не было бы ничего – ни взрыва, ни боли, ни очерствения. Он врет о прошлом, он уродлив, он слаб, он жалок, просто жалок. Он собирался сдаться и убить тебя. А ты не прощаешь подобного. Он заслуживает лишь быть стертым в порошок забвения! И ты его сотрешь, а пока… Пока пусть страдает. Пусть мертвая рука пытает живую. Его боль – твое наслаждение. Его страх – твои силы. Его крик – твой вдох...

Исчезает затухающее эхо мысли: «Могло ли быть иначе?» Столь долгая дорога в ту сторону назад промелькнула в одно мгновение. Впереди путника встречает город. Неизменен в своем состоянии разрушения и населен все теми же обитателями, делящими одно на всех лицо. Ненавистное лицо, его лицо, от которого Разоритель отказался и которое они повторяли снова, и снова, и снова, сотнями различных форм уродств и увечий. Их настигало то же проклятие неживой природы, корежа тела в гротескные формы. Пропитанные уродством, они начали походить на то, чем он был ранее – живую плоть с вкраплениями металла. Это ли не доказательство того, что таков закон существования в мире, что есть лишь одна судьба на всех? Их глаза мелькают среди руин, а воздух звенит от напряжения и наполнен яростными криками. Так они встречают собрата, вернувшегося из долгого странствия, и, откладывая грызню между собой, выползают поприветствовать его. Они не скучали без него, неустанно проливая кровь друг друга в стремлении обеспечить себе лишнее мгновение жизни, но теперь их мелкие распри поблекли в сравнении с угрозой, которую он принес. «Не проигнорируй их гостеприимство. Не откажи себе в удовольствии показать им, что они лишь скошенные колосья под серпом твоим. Сдери с них шкуры и заткни их за пояс, оставь их развеваться на ветру. Насади их тела на цепи и проволоки их по городу. Покажи им, как сильно им стоит тебя бояться». Глубокий вдох. Разоритель перехватил удобнее верный серп и не спеша провел им по своему протезу, высекая скрежещущие искры. Зазвучали гневные голоса, забренчало оружие, застучали шаги. Из руин хлынула волна врагов. Кривая усмешка. Город совсем не изменился...

Не изменилась и единственная «достопримечательность» города – небоскреб. Полуразрушенный колосс чудесным образом продолжал равнодушно стоять посреди кипевшего безумия и проливаемых рек крови. Монумент далекого и наверняка прекрасного прошлого, гигант невозмутимо прятал свой взор среди черных туч. И когда в бурлящем сражении Разоритель поднял свой ненасытный взор к его верхушке, его пронзила вспышка мысли: «А что, если...?» Она была слишком смела, слишком жестока одаряемой надеждой, чтобы ее можно было сформулировать полностью. Но тело уже непослушно устремилось вперед, прорвалось сквозь врагов и окружавшее здание пламя, запрыгнуло на обжигающие балки и начало восхождение. Азарт проник в кровь, и этаж сменялся этажом, все одинаково пустые и тихие. Где по сохранившимся лестничным пролетам, где пробираясь сквозь обвалившийся пол, временами даже вылезая наружу и преодолевая препятствия по стенам на головокружительной высоте, Разоритель поднимался вверх, все дальше и дальше удаляясь от земли. Лишь раз он остановился, уже почти подобравшись к самым тучам, когда его внимание привлек мелькнувший на закопченной поверхности стекла силуэт. За спиной, за выбитыми окнами разгорался свет нового дня, по ту сторону стекла по-прежнему густела темнота, и на этой грани можно было увидеть свое отражение. Разоритель протянул руку, осторожно, словно опасаясь ожога, кончиками пальцев коснулся поверхности, осмелев, приложил к ней ладонь и провел ей по стеклу, вытирая сажу. В другое время он разбил бы свое отражение. В другое время он бы убежал от своей тени. В другое время… он бы не посмел взглянуть в глаза самому себе.

...Ты слишком долго боялся того, кого ты видел в зеркале. Сначала он был различим слабо, как во сне, но уже тогда он, воплощение твоего страха, держал тебя за горло и смотрел на тебя яростными глазами из-за прутьев своей клетки. Он пугал тебя своей жестокостью, своей свирепой кровожадностью, ты был его злейшим врагом, не понимая, чем же заслужил подобной ненависти с его стороны. Он держал твое сердце в руках, впивался в него зубами, наслаждался вытекающей из тебя жизнью. И когда мир сжимался и придавливал тебя к прохладной поверхности своего отражения, ты кричал и плакал, лепетал ставшие чужими слова, умоляя пощадить и оставить в покое. И тогда отчаяние заполнило твое сердце, очернило и омертвило его собою, из пустоты ты родил новое пламя своей жизни, не способное ни греть, ни светить, лишь обжигающее своим прикосновением. Твои слабые кулачки били стекло, по ту сторону исцарапываемое когтями, все сильней, рисуя на поверхности лабиринты трещин. Ты хотел ненавидеть в ответ, пробудить в себе ярость, хотел утопить свои пальцы в отражение и отобрать его когти, его налитые кровью глаза. Ваши крики слились воедино - и мир вывернулся наизнанку. Теперь ты стал непрощающим зеркалом своего отражения.
Слишком долго ты боялся его. Пришло время поменяться местами.

Над Разорителем смеялся весь беззвездный космос.

+2


Вы здесь » Тургор: Начало » Кошмар » Театр военных действий