Тургор: Начало

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Тургор: Начало » Организация игры » Конкурс!


Конкурс!

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

http://img-fotki.yandex.ru/get/5002/vit3906.42a/0_67261_c9b50def_Shttp://img-fotki.yandex.ru/get/5002/vit3906.42a/0_67261_c9b50def_Shttp://img-fotki.yandex.ru/get/5002/vit3906.42a/0_67261_c9b50def_S

Ну, я смотрю некоторые форумчане желают - я не могу им отказать.
Я прекрасно понимаю, что для многих свершений нужен пинок. Ну... И вот он!

В силу забитости моей головы учебой, ничего экстра-неординарного я придумать не смогла. Конкурс будет прост, но с няшными медальками и... даже с призом в виде Цвета (что особенно заманчиво в силу последних нововведений, а именно: изъятие Цвета в конце Цикла).

В конкурсе будет несколько номинаций, как то: лучший пост, лучший рисунок, лучший стих, лучшее музыкальное произведение (если такое вдруг случиться). Короче, творите все, что душе угодно, но с одной оговоркой: все это должно быть приурочено:
а) либо к Новому году
б) либо к концу света.

Можете выходить за рамки дозволенного, писать рассказики за несколько персонажей, рисовать самые ужасные несуразности и иже с ними. Главной задачей для вас является поднятие настроения своим соигрокам и создание праздничного настроения!

А теперь, организационная часть:
1) Публиковать свои произведения искусства нужно в этой теме.
2) Ограничения на количество работ: 3 (то есть, это может быть как три рассказа, так и "рисунок, рассказ и стих" от одного автора).
2) Голосования будет производиться (как обычно) плюсиками ваших соигроков под постом. В каждой номинации будет только один победитель.
3) Медальки, выданные за победу, будут различными для разных тематик (свои для темы Нового года, свои для темы конца света).
4) Каждому победителю будет выдано "на руки" 500 единиц Цвета ;)
5) Кроме того (если участников будет достаточно) мы постараемся разделить все призовые места все же между разными людьми. То есть, если данный персонаж наберет наибольшее число голосов в двух номинациях, то с одной из наминаций (по желаю) он будет снят (я понимаю, что правило не очень красивое, но мне все же хочется охватить как можно большее количество человек).

Ну вот как-то вот так =) немного скомкано, но я надеюсь, что увижу хоть чьи-то работы, потому как рамки для творчества довольно широкие.

Всем вдохновения и тепла!

+1

2

офф

Вышло немного мрачновато, и не "Новый Год", а "Новый Цикл". Всё написанное есть личный фанон.

Ута протолкнула ему в спину копьё – оно было самым острым и самым тяжёлым, оно было больше любой Сестры во много раз, но Ута проделала это без видимого труда.
Даже с удовольствием.
Богомол меланхолично заметил, подкручивая винт на руке:
- Хорошо, что наше общение приносит тебе хоть немного радости.
- Действительно, - согласилась Ута, - а ещё я радуюсь, когда ты являешься не за тем, чтобы вырвать мне сердце.
«А больше всего – когда ты вообще не приходишь» - она не сказала этого, но Богомол услышал, как наяву.
- Меньше якшайся с Младшим.
Она ничего не ответила – была занята его правой… конечностью. В Гроте вечно было влажно, и сочленения ржавели с раздражающей скоростью. Или это Ута что-то добавляла в масло. Или – всё возраст. Кто знает?
Вот к слову о возрасте и о том, как Патриарх лишился головы. Он говорил о Кошмаре, разумеется, но все Братья видели тёмные отметины на его коже, которых раньше не было. Да и сама дыра, что заменила ему рот, была один сплошной ожог.
Никто во Фратрии не сказал ни слова: в конце концов, у всех были Сёстры, и все испытывали к ним определённую слабость. И порой прощали им некоторые… маленькие шалости.
Богомол почувствовал лёгкий тычок в бок. Ута холодно бросила ему:
- Поднимись, - и помогла сесть.
Богомол не знал, заботятся ли другие Сёстры о своих Братьях, но полагал, что да. В конце концов, откуда берутся у Броненосца новые орудия?
Ута поправила копьё в его груди, проверила сочленения в локте. Нахмурилась и взяла маслёнку – кажется, ей не понравился скрежет, с которым сгибалась его рука. Богомол хотел было напомнить ей, что скрипеть и звенеть он будет всегда, лишь бы двигался, но отчего-то не стал.
Ута боялась и ненавидела его, разумеется. Что ещё ожидать от одной из убийц, что тянут из Отца жизнь по капле? Однако… однако однажды Богомол заметил в её взгляде усталость. Ута совершенно отчаялась, разочаровалась в своих самоубийственных помыслах – и стала покорной. А потом её покорность стала привязанностью – ненадёжной и неверной, как и всё, связанное с Сёстрами, но странно греющей душу.
Пока Ута заново смазывала его, на её платье появились жирные чёрные пятна – всё же, она не слишком хорошо умела обращаться… со всем этим. Богомол знал, что когда явится в следующий раз, ни пятен, ни маслёнки не будет.
Он вздохнул и негромко произнёс, следя за её руками краем глаза:
- Новый Цикл, Ута. Какой Цвет ты хотела бы получить?
Она замерла на мгновение, подняла голову.
- Раньше ты никогда не спрашивал моего мнения. Что случилось, Брат мой? – в её голосе звучала ирония пополам с осторожным удивлением.
- А теперь спрашиваю. Подкрути второе копьё покрепче…
Ута крутанула винт так, что чуть не вырвала.
- …не так сильно, - невозмутимо закончил он.
- И всё-таки, я не понимаю. Праздник? Новое чудовище подняло голову? – Ута горько усмехнулась, вскинув голову, - Цвет небывало уродился?
Богомол молча смотрел ей в лицо.
Ута в один миг будто исчерпала запас упрямства на сегодня. Или нет?..
- В любом случае, ты знаешь, чего я хочу, Богомол. Боюсь, я не слишком оригинальна в своих желаниях. Видишь мою Луну? Когда-нибудь мы с ней будем вместе.
- Изумруд, - решил Богомол, - похоже, он тебе сейчас не помешает.
Кормление уже давно не было для не болезненно – много Циклов назад прошла жадность, что бьёт молодых Братьев, как лихорадка, делая чрезмерно жестокими. Настолько, что они сами ищут повод наказать своих Сестёр, лишь бы поживиться.
Богомол не помнит, был ли сам таким, а у Уты спрашивать почему-то не хочет.
Богомол с удивлением замечает, что ему… стыдно?
Нет, не так.
Ему жаль.
Ему очень жаль.
Он складывает ладони чашей и с усилием выталкивает из себя Цвет, и Ута крепко и почти бережно хватает его за запястья (она не может обхватить их) и пьёт – без спешки и не медля, без жадности и без отвращения. Ей хватает гордости не слизывать остатки.
- Благодарю, Брат мой, - говорит она без выражения, - и идёт к своей ладье, и ложится в ней, привычно запрокинув голову.
Богомол подбирает последние два копья, что обычно носит в руках, наклоняется над ней и на мгновение прижимается щекой к её щеке – Ута хмурится и жмурится, но не отстраняется.
Сцена почти семейная.
Богомол хотел бы, что бы так было всегда. Чтобы каждый новый Цикл он делал ей подарки (не развращающие, но необходимые), чтобы он заботился о ней, а она – о нём.
Наверняка она просит у своей Луны Вознесения.
Богомол просит у Спящего только одного – пусть ничего не меняется.
Пусть Рай никогда не кончится.
Пожалуйста.
Он выходит из Покоя на пути Спящего, и думает, бесконечно повторяет про себя одно это слово:
«Пожалуйста»

Отредактировано Молестер (21.12.2012 14:57:00)

+4

3

Когда Промежуток начал сжиматься в предсмертных судорогах, выталкивая со всех концов Себя Цвет, собирая его в одном-единственном Покое, первым опустился маятник. В одну секунду, будто кто-то, стоящий за углом, спустил пусковой механизм. Има, широко распахнув глаза, в которых уже давно застыли вечные слезы, лишь успела подумать: «Я так и знала», прежде чем Лазурь и Изумруд выплеснулись из разрубленного напополам тела, окропив мрачные стены. И смерть ее, страдалицы, всегда желавшей отдать себя в обмен на спасение Сестер, но так и не осуществившей своей мечты, осталась незамеченной в этом разрушающемся Театре, уже отыгравшем свой Спектакль.
Има же отныне никогда и никого не спасет от Дракона.

Недородки, по всему Существу, сразу же после нее, будто оставшись без своей госпожи и дрессировщицы, а, может, вовсе — родительницы, пали замертво, расплываясь живительными каплями, тут же всасывающимися в землю, дабы потом вырваться потоком и подтолкнуть избранницу Скитальца и Поэта к раскрашиванию нового Полотна.

Затем полетели стекла, унеся за собой жизни сразу двух Сестер. Может, они и не были непосредственной причиной того, но — были виновниками.

Оле, ослепленная и израненная осколками, отшатнулась в страхе и смятении от окна, встретив спиной свое белое платье, тут же выскользнувшее из петли. А та словно ожила, затянувшись на хрупкой, но живой, а не пластмассовой серой шее, и Оле уже не выбраться: она паникует, моля о помощи, прося, чтобы тот, кого прочили ей в мужья пришел и помог, поскальзывается на каплях Цвета, заливающих пол, душа себя своими падениями, продолжающимися раз за разом. И так продолжается до тех пор, пока Сирень и Золото до капли не вытекут из ее ран.
В объятья Вечности она падет в сиротливой фате, нависшей над ее поникшей головой, подобно нимбу.
Но Невеста никогда не наденет свое подвенечное платье.

Ире не ожидала, что разлетевшиеся в разные стороны стекла беседок предательски выстрелят ей в спину, разрежут сухожилия под коленями и ударной силой столкнут теплое, шикарное тело в ледяную воду. Не ожидала, что невесть откуда взявшимся течением ее отнесет к одной из дыр на дне и затянет в саму Тьму, из которой она не выберется — ни вверх уплыть, ни вниз, в Промежуток, не выйти. Но перед кончиной успеет послать той, которая называла ее сладострастным, не слишком умным животным, несколько «добрых» слов.
Она уже не узнает, что от нее остался только шлейф из Янтаря и Золота.
А Верхний Предел никогда не увидит ее на своих столах.

Яни умерла раньше, до этих событий, став не жертвой зеркала и сломанной шеи, но пала жертвой предательства, от начертания «Вампира». Ведь Изгнаннику нужен был Цвет. Нужно было много Цвета… А где его брать, если все крупные недородки давно повисли мертвыми телами в пространстве? Если все Братья упали ниже самого Кошмара? Да, путь остается только один. Забрать то, что вложил сам, и то, что было вложено до него. Да, конечно, было немного жаль корчившегося в муках Фантома, раскрывшего в страхе глаза, словно видя, как со всех углов к ней тянутся те, кто пугал своим присутствием, но цель всегда оправдывает средства — он всегда свято в это верил. И не переставал верить, когда «снимал» ладонью Сирень и Лазурь, пока они, как их бывшая хозяйка, не растворились в Холоде.
Эта маленькая Терпсихора больше никогда не станцует на могилах обидчиков.

И Айя с ее кровавым балом Сатаны, где приносят в жертву неугодных, и Эхо с ее безумным миром нечисти, танцами на Лысых Горах под кронами серебряных деревьев, — они обе пали от немого, вынесенного полупрозрачной рукой приговора, а потому ни одна из них не станцевала на этой разрушительной вакханалии, а умерла, захлебываясь Цветом, вытекающим из каждой поры тела, заливающим глаза и встающим в горле, подобно кости. Даже Златоглазый не смог не признать, что это по-своему, извращенно, но красиво. Он бы даже изобразил на холстах эти обнаженные тела. Одно — укутанное расплавленным на Пурпуре Янтарем, а второе — застывшей благодаря Серебру Сирени и веером, скрывающим сломанные ноги. Верно, многие ведь гадали, когда же Эхо упадет со своих котурнов и переломает кости…
Служанка никогда не выступит под рукоплескания в изуверском театре.
Госпожа никогда не услышит полуночных баллад под своим окном.

Эли умерла сразу после Ире. Ее давно застывший во времени дирижабль подозрительно качнулся, а она, осознав, что это значит — встала на ноги и торжественно выпрямилась. Она, как любой хороший капитан, умирала со своим кораблем. Падала вместе с ним на землю Покоя, как орлица с подбитыми крылами, не покидающая дорогого ее душе гнезда. И пусть она, мертвая и сломанная, но не сломленная, уже не видела, как окончательно окрестится в Лете весь этот мир, не ощутила на себе веса созданных ею конструкций, которые пали, подточенные, как водой, ее же Стремлением и Мечтами. Серебром и Пурпуром. Она-то знала, что потеряла, а чего — нет.
А вот Поверхность не узнает, что навсегда потеряла ее мастерство.

В это же время умирала словно в Аду, в Геенне Огненной, еретичка Юна. Умирала под аккомпанемент взрывающихся плавилен. Умирала под осколками камней и металла. Умирала в страшных ожогах, волдырях, взрывающихся Пурпуром и Лазурью. Ей не было больно, ей не было мучительно, ведь она — рождена в огне, ведь она — всегда знала, что все именно так и будет. Последним ударом, контрольным выстрелом, стал взрыв печи, смотря в которую до потери зрения она молилась, лицезря различные картины из Верхнего Предела. Или ее сознания.
Но она никогда не верила в свое вознесение.
А Поверхность никогда не познает ее веры и религии.

Ава и Ута тоже умирали одновременно и даже почти одинаково. Когда в Алькове никому незримым дыханием задули свечи, в Гроте — закрылось око Луны. Он отвел от своей Дочери взор, дабы перевести его на других, тех, кому еще суждено Жить.
Содрогнувшиеся Покои, будто сжимаемые чьей-то рукой, пошли крупными трещинами.
Ава так и стояла, гордая, величественная, как царица, она не металась, как трусливое животное, пытаясь спастись, она уверенно ждала, не боясь встретить смерть и уйти к ее господину. И встретила она ее, женщину в белом саване, под обвалившимся сводом, под обрушившимися стенами, истекая Янтарем и Сиренью, прежде прошипев обращение к Ней: — Радуешься, стерва? — и прошептав Ему, тому единственному, перед кем стояла на коленях, слова любви.
Ута даже не покинула своей ладьи. Лишь закрыла глаза и уши, не желая видеть и слышать что-то, кроме закатившейся Луны. Все остальное — не было волшебным. Особенно падение ее ложа на камни, ее раны, ее погребение под скалами Грота и смывание приливом с остатков ее изуродованного тела Изумруда и Серебра. Разве это волшебство? И струна не натягивается — лишь с треском разрывается.
Люди, что Выше, никогда не познают натяжения, подобного Тургору.
Никогда не вернутся на зарю времен, дабы испытать новую жизнь.

А им двоим все равно. Пусть все умирают, захлебываясь во лжи и криках проклятий, пусть катятся к своим Братьям, которые не смогли уберечь их. А они будут стоять на вершине золотой вязи, золотого моста, устремляющегося ввысь, к Поверхности, к выходу из этого затхлого колодца, и наблюдать с самой высокой точки, с вершины этого мира, как гибнет все, и ждать завершения этого представления, ожидать, когда Цвет  начнет пульсировать не только в их Сердцах, разрывая их изнутри, но и под ногами, грозясь вот-вот разрушить единственный уцелевший островок и послать весь этот Предел к чертям, на дно. Но они не дадут Семерым этого сделать прежде нужного. Гость в который раз начертит знак «Прорыв».
Все говорили, что он чертится всего лишь единожды… Неужто ли? Он, вот, уже трижды начертает, его, ставший привычным, «Прорыв». Вот тебе и пример чудес, которые творит подлинная любовь.
Они сожмут свои руки крепче, дабы не расплелись их пальцы, дабы не раскидало их по разным концам земли, когда они будут лететь вверх, подгоняемые порывами ветра, несущего на себе потоки Цвета из убитых созданий, и смотреть вниз, на остатки этой роскоши, уже падающей в Кошмар.
Он, возможно, вспомнит их, погибших, когда будет проматывать в памяти то, как прошел этот крохотный путь. Но она — никогда. Они не были ей родными, никто из них не был ей ни сестрой, ни братом, лишь называясь так. С единственным родным ее сердцу существом она поднимается наверх, остальные — пусть катятся в Тартарары. Плевать.

В палате больницы, на койке у окна, разбуженная встающим солнцем, очнется, на удивление врачам, она, больная без имени. Очнется там, где и засыпала, медленно гибнущая в одиночестве — без детей, без родных, без друзей, — от смертельной болезни. И впервые за все то время, что она была заточена здесь, в четырех белых стенах, она ощутила тягу к жизни, она захотела взять ее и не отпускать до того дня, пока не умрет ее милый с золотыми, как теплое солнышко, глазами. А там уже и разжать пальцы.
Она, больше не Сестра, поднимется на локтях, дабы выглянуть в окно, посмотреть на новый мир, созданный ее Цветами, мир, в котором отныне и навсегда есть место любви и терпению — вещам, которых раньше здесь не было и в помине. Посмотрит в небо и тихо шепнет ему, смотря в Око Луны, надеясь, что Он услышит: — С Новой Жизнью, мой милый.
Она чувствует, что болезнь отступила, осталась там, внизу.
И теперь она ждет, когда же придет Он, и верит, что дождется.
Так ведь уже было. Когда-то.

Он проснется в своей кровати, когда солнечный луч, чудом пробившийся сквозь щелку между задернутыми шторами, разбудит его ласково, неуверенно коснувшись золотых глаз. Он, поначалу, хотел было отдать раздражению частичку себя, да вот вспомнил кое-что… И тут же проснулся, скачком вырвавшись из объятий Того Мира. А после он подойдет к окну, чтобы, распахнув шторы и ставни, высунуться наружу и, вдохнув вязкий воздух, посмотрев в золотистое рассветное небо, тихо прошептать: — С Новой Жизнью, моя милая, — и умчится собираться — ему ведь, в конце концов, еще искать ее, его единственную, предначертанную ему Сестру с Золотом. И пусть уйдет на это вся жизнь. Очередная.
Но, может быть, судьба таки принесет ему подарок в честь Нового Дня?
Новый День — это ведь время чудес.
Верно?

Отредактировано Ни (14.01.2013 17:23:08)

+3

4

Предисловие

Довольно давно меня посетила мысль: "А что, если после конца Промежуток не умирает сразу, что, если после Прорыва его часы успевают сделать последний оборот?" Я точно не знал, как рассказать это видение правильно, да и сейчас ситуация изменилась мало. И все же рассказал, может, в чуть больших, чем стоит, словах. Да и Богомол у меня какой-то "неправильный", если задуматься. Впрочем, судить вам. Надеюсь, вам понравится.

I
Увядающий Промежуток оглашается душераздирающим плачем несчастной Оле. Ее терзают бледные руки Богомола, безжалостно вырывающие сердце за сердцем. Как бы ни было горько Старшему прибегать к этому средству, да и еще и в отношении Сестры, никогда не испытывавшей подобной пытки и, быть может, даже не знавшей о ней, но отчаянные времена требуют отчаянных мер. Пусть даже и таких жестоких. «Отца надо спасти!» - повторяет про себя Хранитель, сжимая губы и стараясь заглушить этой мыслью крики и стоны своей жертвы. Когда он с ней заканчивает, она лежит без чувств на полу своей комнаты, по лицу ее стекают слезы. «Бедное, невинное дитя», - с сожалением думает Богомол. – «Младший, ее страдания - на твоей совести». Богомол бережно переносит Невесту на подоконник. На его руках она продолжает вздрагивать от боли. Брат накрывает ее висевшим над колыбелькой пологом, вытирает ладонью слезы, только чтобы убедиться, что они потекут вновь. Когда он увидел ее в первый раз, она напомнила ему его Уту. Столь разные, они обе поражали своей молчаливой, мечтательной созерцательностью, Брату мало понятной. Вот только Оле обернулась на его шаги и дружелюбно, хотя и испуганно улыбнулась в ответ на его приветствие, не замечая холода глаз. Остается только сочувствовать девочке и жалеть, что у нее больше нет Брата, который бы не причинил столь сильной боли, позаботился о ней по пробуждении и нашел хоть какие-нибудь слова утешения. Брата, который бы следил за ней и предостерег от неверных шагов. Брата, который бы ее защитил и спас. «На кого ты ее оставил, Монгольфьер?» - думает Богомол, выходя на просторы Спящего. Он не может позволить себе остаться в Колыбели еще одно лишнее мгновение.

Отец… он умирает. Было нестерпимо больно признавать это, но отрицать это было поздно. Деревья в садах трещали под весом древобоев, рудники покрылись оспой взорванных жил, недородки сошли с ума в своей дикости. Хуже того, исчезли все соратники Богомола по Фратрии: сперва пропал коварный Надзиратель, потом бесследно исчез проницательный Жонглер. Оставил Фратрию осиротевшей Патриарх. Потерялся на просторах Спящего Триумфатор. По своей воле растворился в Кошмаре Монгольфьер. Оставшиеся обвиняли в происходящем Младшего, и Богомол сам перестал сомневаться в его виновности. Какими же они были глупцами, поверив в него и позволив ему дышать воздухом Спящего дальше! Хранители обязаны были искупить свою ошибку, и потому на Младшего обрушили всю мощь и ярость воины Братства: могучий Броненосец, безжалостный Тиран, победоносный Китобой, жестокий Яма… Но их храбрость ничего не стоила, все они пали, сраженные в бою, и покинули Спящего вслед за своими Братьями, так и не отомстив за них. И Богомол остался один. Безуспешно он пробовал загнать Младшего в угол, вызвать его на бой и заставить ответить за свои действия, но тот ускользал угрем между пальцами. Тогда Богомол обратил свое внимание на Сестер, пытаясь вычислить, какая из них стоит за растлением Младшего, которая из них ответственна за всходы ереси. И начал он с Уты. Да, она общалась с луноглазым, как она его назвала, да, она принимала от него Цвет. Гневу Хранителя не было предела, но его Сестра была повинна не более других. Каждая из них оказалась в той или иной степени вовлечена в смуту, каждая из них принимала участие в преступлении Табу, каждая из них была соучастницей в убийстве Отца. «Нет, Он не умрет! Я не допущу этого», - говорил он себе и обходил их, пока не нашел ту, кого Младший навещал чаще других, чьи сердца были полнее. Ту, что была предназначена Младшему с самого начала. Но Богомол собирался остановить это безумие ценой любой боли. Он питал надежду, что Младший придет и заступится за Сестру, ведь он не мог не слышать ее отчаянные рыдания. Но он не явился. Ошибся ли в своем предположении Богомол или пал жертвой гнусного обмана? «Младший наградил Оле большим, чем других. Поддался ли он неизвестному порыву или поступил так преднамеренно? Был ли это импульс или холодный расчет? Или все это просто слепая, равнодушная случайность?» Так мало времени искать ответы. «Надо спешить».

Дорога от Колыбели лежит через Башню. Има может нуждаться во внимании Брата, ведь своего у нее уже давно нет. Богомол спускается по винтовой лестнице до самого низа и застывает в смятении. Маятник молчит, прочертив глубокую отметину на каменном полу. Пыточный крест пустует, нет ни лоскута платья, ни капель крови. «Сбежала?» - холодея, думает Хранитель. «Или канула в Лету, не дождавшись помощи от Хранителей?»
Сосущее чувство голода невыносимо. Когда, когда же уже опуститься этот маятник? Не думала она, что будет желать своего конца столь искренне. Чем раньше это произойдет, тем лучше будет для ее Сестер – говорит она себе. Самообман? Пускай даже если и так. Падай – шепчет она клинку. Пока хватает сил желать, пока она не погрязла в безболезненной апатии. Падай – тянется к нему всем телом. Ушаны описывают голодные, нетерпеливые круги над ее головой. Падай…
Ее исчезновение не оставило ни капли свидетельства, ни голубого, ни зеленого, так бы пригодившегося сейчас его Сестре. Видно, здесь был убийца. Тогда маятник ли погубил свою столь долго ожидаемую жертву? Праведнику кажется, что в воздухе чувствуется ядовитый для хозяйки покоя Янтарь. Кровь ли это недородка или Младший внял старому совету Жонглера?
Она встречает его с привычно встрепенувшимся чувством надежды. Он – ее спаситель, он вырвет ее из лап Дракона. Все ее страхи были напрасны. Она так рада. Его ладонь касается ее щеки, скользит вниз по шее. Она смотрит на него влажными, благодарными глазами. А его руки чертят впечатывающееся в грудь раскаленное клеймо. Она говорила, что отдаст жизнь ради спасения Сестер. Он даст ей возможность спасти одну. Он – ее Дракон.
Хранитель попытался отбросить столь страшные предположения. Если Младший убивает Сестер… «Ута!»  - встревожился Богомол. Он торопится прочь. Он не сможет защитить всех оставшихся Сестер в одиночку, но он защитит Уту! От искусанных от переживаний и тревог губ стекает струйка крови.

Богомол врывается в Грот. «Ута!» - зовет он. В ответ ничего. Опустевшая лодка чуть покачивается. Падающие копья разрывают тишину бесшумных капель дождя. «Нет, нет… Лучше Кошмар, чем это!» - его крик эхом отражается от стен Грота и убегает вдаль по водам моря. Он обхватывает голову руками, словно пытаясь сорвать неподвижную маску своего лица. «Будь ты проклят», - в голосе смертельная усталость. Нет сил на ненависть. Он подбирает свои костыли. Пусть это закончится. Штольня – туда он придет. Или он уже там. Пусть все это закончится.
Цоканье металлических копыт. «Я и вправду дьявол?» Оставить в живых – суровое наказание. И в раю, оказывается, карают за грехи. Не уберег. Он так хочет попросить прощения у Оле, у Имы, у всех Сестер. У Отца. У Уты… Но прощения не будет, да и не может быть, ведь скоро некому будет прощать.

Вот и Штольня. Богомол входит внутрь, щурится от ослепляющего света. Наконец он видит на вершине полупрозрачную ненавистную фигуру. Если он сейчас метнет копье, если он будет быстр и точен… Праведник поднимает оружие… и ошеломленно застывает. Рядом с Младшим белеет ее платье. Он никогда его ни с чем не спутает. Облегчение смешивается со смятением, радость – с потрясением. Ута вздымает руки. «Стой, несчастная! Не делай этого!» Голос словно чужой. Он даже и не понимает, от чего он ее предостерегает. Она не смотрит вниз. Младший вздымает дрожащую руку. «Не делайте этого!» - крик разрывает перепонки, но кажется таким слабым шепотом. Рука неровно чертит в воздухе этот безумный знак, и Младший изнуренно падает на колени, но не отрывает взгляда от своей избранницы. Богомол чувствует стягивающееся в одну точку напряжение, вырастающее до пугающе немыслимых пределов. Ута устремляется вверх, подобно падающей в небо звезде. Не оглядываясь, оставляя позади свои страхи и сожаления. Забирая с собой свою мечту, загадывая свое самое заветное желание. Он так и не поймет, какое.

II
Сияние ослепляет подобно взрыву.  Все исчезает во вспышке света. Свет рассыпается серебристо-изумрудными брызгами. Кажется, он пронизывает весь Спящий, и двухцветный дождь идет в каждом покое. Кульминация длится всего несколько мгновений, и накладывает отпечаток на весь Промежуток. Тускнеют краски, меркнут цвета, тают тени. Спящий истончается увядшим цветком, становится бледным, опустошенным подобием себя самого.

Сверху, ударяясь о завитки лестницы, падает тело Младшего.  Богомол медленно подходит, долго смотрит на того, кто отнял у него абсолютно все, и не может заставить себя испытать ненависть к нему. Безжизненное, искореженное тело позволяет только острее почувствовать внутреннюю опустошенность. «Луноглазый...» - почему-то называет его Богомол и обрывает себя. Сверху, на изувеченное падением тело души опускается белоснежное платье. Богомол подбирает его, всматривается вверх, надеясь разглядеть что-то страстно желаемое. Потом сжимает платье в руках, силясь удержать ненужные, пустые уже слезы.  Он думал, что больше ничего не заставит его страдать.

Почему он не смог, почему он потерпел неудачу, почему ему не поверили? Разве этого она хотела? Исчезнуть в фейерверке Цветов? Погибнуть и унести за собой все, чем можно было здесь дорожить? Ответов уже не найти. Хоронить Отца так мучительно, так горько. Все мертво, все погибло, все потеряно. Всему, что осталось, непременно суждено будет исчезнуть. Сестры умрут, как только испарится последний Цвет, а он сам едва ли перенесет еще одно безцветье.  Как Хранитель он ничего не может для них сделать, но он не может оставить их совсем одних. Пути Промежутка как никогда опаляют своим холодом.

Ава стоит в своих покоях, ее взгляд направлен на Брата, но проходит сквозь, она его словно не замечает. «О ком она больше тоскует?» - задается он вопросом и протягивает ей Сирень – все, что он может ей предложить. Она отталкивает его руку. Даже если бы она и не знала, откуда у него этот Цвет, она бы все равно не взяла ни капли. В глазах ее ненадолго мелькает тень того презрения ко всему его роду, что она испытывала ранее, но быстро исчезает. Не будет ни колкой брани, ни ядовитой ненависти. Она бросает взгляд на платье, которое он держит в  руках, и отворачивается. Она хочет, чтобы ее просто оставили. Он не спорит.

Эли занята работой со своим дирижаблем. «Чтобы чем-нибудь отвлечься», - просто отвечает она. Недолгое время он наблюдает за ней, за ее быстрыми, но неторопливыми движениями. «Может, она и взлетит на этом дирижабле, и сумеет отсрочить ненадолго свой конец», - но ему даже в это не верится. Он оставляет ей те крохи Пурпура и Серебро, что он хранил для Уты. Ему в них больше нет надобности, а она, если захочет, пусть возьмет.

Ире оборачивается вокруг его ног и заклинает остаться рядом с ней. Она ужасно напугана и готова умолять его как угодно. Но даже она понимает, насколько все это бесполезно, и впадает в тоскливую хандру прежде, чем Брат успевает дать волю злости. Ей он оставляет все свое окровавленное Золото и уходит, не желая знать, примет ли она его.

Юна – единственная, с кем Богомол хотел бы сейчас поговорить. Задать ей вопросы, о которых раньше и помыслить не мог. В Кузнице стоит непривычная, угрожающая тишина, не нарушаемая даже привычным стуком работающих механизмов. Он уверен, что слышит шаги босых ног и рев постепенно разгорающегося огня. Даже не подходя близко к очагу можно ощутить исходящий от пылающего пламени жар. Механизмы Кузницы приходят в движение и все ускоряются и ускоряются, пока стены покоя не начинают угрожающе раскачиваться. Подавив мимолетное желание последовать за хозяйкой покоя, Богомол предпочитает уйти. Все же он не может не понимать ее.

Яна молчит, запершись в покое и не отзываясь на просьбы выйти. Мышонок вполне мог забиться под свою кровать и дрожать там от страха. Или же ее сердца могли остановиться от ужаса. И она сидит сейчас мертвой куклой на своей кровати, судорожно прижав к груди подушку. Ломать двери и выяснять – не то, что он станет делать. Брат снова уходит.

Оле. Он старается ступать очень тихо, настолько, насколько вообще способен. Подходит к ней, окликает непривычно ломающимся голосом. Она смотрит в окно, прислонившись к нему виском. Ее глаза открыты, но ничего не видят, на стекле нет теплого облачка ее дыхания. Кулаки Богомола сжимаются так, что хрустят кости, а ногти впиваются в мертвенно-бледную кожу. Он не может смотреть на свои руки, его захлестывает мучительный стыд и горестное сожаление. Хочется броситься в Кошмар, в объятья растворяющей чувства пустоты. Но даже пустота не смоет с него это чувство вины. Он не может заставить себя протянуть руку и закрыть ей глаза. «Прости, Оле» - слова застревают в горле. Постояв перед ней, он разворачивается на непослушных ходулях и идет к выходу. На глаза ему попадается обезглавленный манекен в белом платье, столь похожем на то, что он держит в руках. Еще сильнее давит тяжесть в груди. Теперь ему надо туда, где будет больнее всего.

Грот по-прежнему безмятежен. Все также шумит море, все так же неторопливо падают капли. Только без хозяйки покой кажется мертвым, пустым и совсем чужим. Одинокая лодка печально неподвижна. Богомол аккуратно кладет платье в лодку так, словно оно ее никогда не покидало. Лодка начинает легонько покачиваться. Глубокий, медленный вздох. Первый раз за всю его жизнь ему хочется поверить, искренне поверить, что существует мир выше Спящего. Он не знает, стал ли бы он тогда благодарить Маленького Брата за его выбор или проклинать. Но все же, если это даст хоть какой-то шанс, то пусть Верхний Предел существует. Пусть она будет там, где недосягаемо высоко в небе светит  далеким светом ее Луна. Столь чуждая, столь непонятная, столь прекрасная. Чью блеклую тень она видела из своей темницы и чьей красоты ему не дано было понять. Если долго на нее смотреть, то получится себя обмануть и сделать ее немножечко ближе к себе. Но протянутая рука не прикоснется к лежащему за той гранью реальности сокровищу. И он останется неподвижно стоять и смотреть вверх, надеясь увидеть хоть какой-либо знак и узнать, что же чувствовала  когда-то она. Луна неярким прожектором вырывает из мрака этот маленький покой, в то время как все остальное уже давно скрылось под покровом спокойной темноты, но скоро и она закроет свой светлый глаз. И это не страшно, ведь в темноте он сможет думать, что в его опущенную руку вот-вот скользнут тонкие невесомые пальцы и сожмут его ладонь успокаивающе теплым пожатием.

Шумит набегающая волна. Стихает размеренный скрип потревоженной прикосновением лодки.

+3


Вы здесь » Тургор: Начало » Организация игры » Конкурс!